Соловки Энциклопедия

Соловки и поэты: Елена Игнатова

Игнатова Елена

Родственники

		

1.
 
У мамы был любовник. Он приходил 
каждый вечер, ее жалея. 
Пробираясь по коридору вдоль бочек 
с прелой солониной, одичалым пивом, 
"Темные аллеи, - бормотал, - темные аллеи..." 

Мамин любовник погиб на Дону. 
Она молила морфию в аптеке, 
грызла фуражку, забытую им... 
Его зарыли в песок, вниз лицом. 
Кто скажет, сколько пуль спит в этом человеке? 

2. 

Как хорошела в безумьи, как отходила 
и серебрела душа, втянута небом. 
А за вагонным окном и мело и томило 
всей белизною судьбы, снегом судебным. 

Как хорошела. Лозой восходили к окошку 
кофты ее рукава, прозелень глаза... 
И осыпалась судьба крошевом, крошкой. 
Не пожила. И не пожалела ни разу. 

Родственница. Девятнадцатый год. Смерть в вагоне. 
Бабы жалели и рылись в белье и подушке: 
брата портрет - за каким Сивашом похоронят? - 
да образок с Соловков - замещенье иконе, 
хлебные крошки, обломки игрушки... 

3. 

Снега равнинные пряди. Перхоть пехоты. 
Что-то мы едем, куда? Наниматься в прислугу. 
Наголодались в Поволжье до смерти, до рвоты, 
слава-те Господи, не поглодали друг друга. 

Зашевелились холмы серою смушкой. 
Колокола голосят, как при Батые. 
На сухари обменяли кольца в теплушке 
Зина, Наталья, Любовь, Нина, Мария. 

Хлеб с волокном лебеды горек и мылист. 
Режется в черной косе снежная прядка... 
Так за семью в эти дни тетки молились, 
Что до сих пор на душе страшно и сладко. 

4. 

Хвойной, хлебной, заросшей, но смысл сохранившей и речь 
родине среднерусской промолвив "прости", 
я просила бы здесь умереть, чтобы семечком лечь 
в чернопахотной, смуглой горсти. 

Мне мерещилась Курбского тень у твоих рубежей 
в дни, когда я в Литве куковала, томясь по тебе. 
Ты таких родила и вернула в утробу мужей, 
что твой воздух вдохнет Судный ангел, приникнув к трубе. 

Ибо голос о жизни Нетленной и Страшном Суде 
спит в корнях чернолесья, глубинах горячих полей, 
и нетвердо язык заучив, шелестя о судьбе, 
обвисают над крышами крылья твоих тополей, 

Голубиная Книга и горлица, завязь сердец... 
Сытный воздух, репейник цветущий, встающий стеной. 
Пьян от горечи проводов, плачет и рвется отец, 
и мохнатый обоз заскользит по реке ледяной. 

5. 

"Обоз мохнатый по реке скользил, - твердит Овидий, - 
и стрелы падали у ног, а геты пили лед..." 
Изгнанничество, кто твои окраины увидит, 
изрежется о кромку льда и смертного испьет. 

И полисы не полюса, и те же в них постройки, 
и пчелы те же сохранят в граненых сотах мед, 
но с погребального костра желанный ветер стойкий 
в свои края, к своим стенам пустую тень несет. 

Нас изгоняют из числа живых. И в том ли дело, 
что в эту реку не глядеть, с чужого есть куста... 
Изгнанничество, в даль твою гляжу остолбенело, 
не узнавая языка. И дышит чернота. 

6. 

Спим на чужбине родной. 
Месяц стоит молодой 
над Неманом чистым, над тихой Литвой, 
тот же - в Москве и Курске. 
Речи чужой нахлебавшись за день, 
так же, попав в Гедиминову сень, 
здесь засыпал Курбский. 

Милое дело отчизна - полон, 
черный опричник, малиновый звон 
во славу Отца и Сына. 
Жизнь коротка. И с тяжелой женой 
можно заспать на чужбине родной 
память. А смерть обошла стороной. 
Милое дело - чужбина. 

Как образуется ложь на губах? 
Слов раскаленных не выстудил страх, 
желчь не разъела кристаллов словесных... 
Жилиста правда. И ломит хребет 
кровным. И правда твоя предстает 
Курском разбитым, сожженным Смоленском. 

Господи, их порази, не меня! 
Господи, этих прости - и меня! 
Боже, помилуй иуду, иуду!.." 
И засыпает в глубоких слезах. 
Сердце плутает в литовских лесах, 
слово забывши, не веруя в чудо. 

Но большеглазых московских церквей 
свет ему снится и голос:"Андрей, 
зерна - страданье, а всходы - спасенье!" 
Первый петух закричал на шестке, 
клевера поле в парном молоке, 
зерна, прилипшие к мокрой щеке, 
и - сквозь зевоту жены - "Воскресенье!"